Дмитрий Барабаш

стихи, заметки, афоризмы

ИСТОРИЯ

 

История  (подзорная труба
наоборот)  показывала глазу 
картинку, где пестрящая толпа
при уменьшенье превратилась в массу
мышино-серую, в подобие пятна.
 
История не терпит точных хроник
(нельзя увидеть истину со дна)
и требует участья посторонних,
завременных, и лучше если за
пространственных взирателей. 
Чем дальше – тем точнее.
Но где ж их взять? И пишут как умея,
ее на свой, землей проросший, взгляд
татарин, немец, русский, два еврея
и ждут за то почета и наград.
 
История. Я с этой бабой в ссоре.
Куда ни глянь – то пудра, то подвох.
С ней даже Пушкин нахлебался горя
и про Петра закончить в срок не смог.
 
И все-таки я плыл в реке событий,
глотал туман брусчатых площадей
предутренний, и видел, как Овидий
морской водою поит лошадей.
Нет для поэта лучше тихой ссылки
в забвенный край, чтоб слышать и смотреть.
Рай там, где нет людей.
Но как на этой вилке
не потерять земную синь и твердь?
Как уцелеть под башнями ферзей,
и не уйти едва заметной дымкой
в ночной проем безлунного окна?
 
История. Она на всех одна.
Но каждый видит только то, что хочет,
что выгодно, что не достать со дна
(не донырнуть). И страстный почерк прочит
забвение, венчающее смерть.
Зачем нам знать, что правых нет и битых,
что зло с добром, как зеркало с лицом.
И кто кому на самом деле корчит
какие роли, кто кого венцом
или колечком нимба наделяет?
Чем лучше бить, началом иль концом,
ведь что из них есть что — никто не знает?
 
Порой мне кажется, что серое пятно
умеет думать. Масса, как одно
живое существо. И, с точки зренья массы,
пусть черепашьим ходом – миг за век
добро и зло меняются местами.
И полумесяцы становятся крестами,
кресты растут до сатанинских звёзд.
Чревоугодия сменяются на пост,
а пост на тост. Священными местами
меняется буддистский храм любви
с аскетами, рубцуя до крови себя плетьми
по обнажённым спинам. 
И вновь отец соперничает с сыном
за первенство. И кто ж из них первей?
Тот был вчера, а этот стал сегодня.
Кто впереди? И если преисподня 
страшнее неба, то зачем пути
из праха начинаясь в нем же вянут,
и вечный поиск признаков души,
напутствие: ступай и не греши,
и тяжесть черепа на руку оперши,
в сомнениях теряться не устанут,
как мячик теннисный, пока не канут в аут,
за ту черту, где правды нет и лжи.
За ту мечту, где будут хороши
и ласковы встречающие предки?
 
Невыносимее, чем жить в грудинной клетке
помыслить о бессмертии людском.
Тут пульса стук сродни секундной стрелке,
таинственней летающей тарелки
удары рифмы по роялю вен.
Календари, долготы и широты
когда бы Моцарт положил на ноты,
сорвались бы с линеек и орбит.
И прошлое, Иванушкой из лука
пустилось бы в неведомую даль.
И хронологий круговая скука
развеялась как пьяная печаль.
 
Нет ничего в божественном порядке
загадочного. Мы играем в прятки
и видим прошлое линованным в квадрат.
На будущее хмуримся сердито,
так, словно там яйцо с иглой зарыто.
Кому-то – ад кромешный. А кому-то
любой каприз и золото два пуда.
Как шулера заламываем карты,
помеченные праведной рукой,
лишь бы не видеть крап: никто другой
земной судьбой давно не управляет.
Историю тасуем, как хотим,
чтоб завтра сдать в угоду аппетита.
Сердечный тик и так неотвратим -
стучимся в дверь. А дверь уже открыта.