Дмитрий Барабаш

стихи, заметки, афоризмы

Авторизация

Екклесиастика

Томление духа, что тление света
в золе невесомых, как пепел, страстей.
Томление плоти, томление лета
в зеленом болоте, в истоке путей,
лежащих сквозь зной в насекомых стенаньях,
сквозь клей паутин и ожоги крапив
к малиновой сласти, к языческим знаньям
и острой листве изнывающих ив.
Томление сути в пшеничных опушках,
в небесных отливах стремительных рельс.
Так зиждется жизнь на усталых кукушках,
так бьются сюжеты затянутых пьес
в скорлупках перрона, вокзальной избушке,
в пыли мегаполисов, связке сует,
где все – суета, ни единой понюшки,
ни чиха, ни всхлипа, ни выдоха нет.
Томление духа, смыкание круга,
внимание слуха, сумятица сна…
Что может быть лучше предчувствия звука,
преддверия творчества, слова, ума.

Эпос

Эпоха пох. Эпоха эхо. Эпоха ха.
Эпоха смеха.
Эпохотливая рука.
Помет затейливых витальщиц
в потемках подмосковных тем.
Креститель поднял средний палец
и указательный затем.
Москва под фонаринным шаром
сбивала с курса строй гусей.
Москва, спаленная пожаром,
переплывала Енисей
по кромке сумрачной крамолы
навстречу северной Авроры.
С изнанки шитого ума
по небу шарилась луна.
Мир рассыпался на осколки,
зрачки торчали из двустволки,
в лесах игрушечные волки –
двух первых знаю, три в уме,
мечтают тайно обо мне,
о молодом – лет двадцать с лихом
тому назад, тому вперед…
Здесь вывих мысли правят ввихом
идей в людей наоборот.
Разнузданность в новинку пони,
которая губой с ладони,
не брезгуя последних крох
берет меня как прелый мох,
как бородинскую понюшку,
как металлическую стружку,
как лезвие в томатный сок,
как в зоопарковые петли
гусей ослепнувших виток,
как краснопресненский глоток,
как кровоток по этим пресным
местам, до боли интересным.
Эпоха эх. Эпоха пох.

Эпоха возрождения

Смешные шутки больше не смешны,
а несмешные веселят до колик.
Мы никому остались не должны
и гордо вынимаем из помоек
за томом том, виниловый венец,
разбитый гриф и сломанные перья.
Вам только бредился чудовищный конец,
обманывали злые суеверья.
Мы двинемся в пустые города,
словами света разгоняя тени…
Мы были здесь и будем здесь всегда
достойно зримыми и зрячими меж теми.

Встречи

Я знал Христа –
он весел был и пьян,
ни так, чтоб очень –
лишь бы жизнь искрила.
Он сочинял то Тору, то Коран,
Сократа, Байрона, Овидия, Шекспира.

Я знал Шекспира –
он ни то, что лорд
какой-нибудь
или актер без трона,
а маска вечности,
нащупавшая порт,
затерянного в дымке Альбиона.

Я помню Пушкина –
мы с ним стрелялись, но
не пулей в грудь, а пробками по своду.
Небесной пеной красное вино
играло сладостно и славило свободу.

Я с Веней горлом чижика свистел
и спорил о конечном до конечной…
Конечно, Веня был меня умней
и тихо вышел на тропинке млечной.

Меня куда-то тащит по оси,
мне кто-то снова брезжится в тумане…
Дождись меня, узнай меня, спроси
и радуйся, что повстречался с нами.

Чудо

На расстояньи выдоха от жизни
я оставляю дымку на стекле,
где ты рисуешь пальчиком узоры –
круги и стрелы на вечерней мгле.
Не до морозов нам, ни до метели.
Прикосновенье к жизни и теплу.
Мохнатое покачиванье ели
мы наблюдаем, словно, в самом деле,
от страха время ежится в углу.
И ты, и я лишь мыслимы отсюда
и пальчиком по звёздам, без стекла,
ты в безвоздушности рисуешь чудо
и, словно сцена, отступает мгла,
и хочется воскликнуть: Люди! Люди!
А слышно только выдох, только дух…
Здесь все чудесно. О каком же чуде
из этих призрачных и безусловных двух.