Дмитрий Барабаш

стихи, заметки, афоризмы

Авторизация

Тесла

Сегодня срок.
Промчались сотни лет,
с тех пор, как ты явился мне из мрака
осенней ночью в сфере золотой,
не освещавшей ничего и, в то же время,
светящейся так ярко, что глаза,
слезились от пронзительного блеска.

Я ждал тебя тогда.
Не знал каким ты явишься.
Какой из образов уму придется впору.
Конечно, эта сфера тогда была решеньем идеальным и понятным.
Ни страха, ни сомнений, ни тревог твой вид нездешний у меня не вызвал.
Веселье только…Радость, может быть, задорной рифме, удачному стечению чудес, погоде славной, грозовым раскатам в удушливом наплыве летних бдений, когда валяться в мокрых простынях уже нет сил,
и подойдешь к окну,
и смотришь в ночь с надеждой на зарницы.
Ба-бах — раскат. Как хороша гроза!

Твой тайный голос был подобен грому,
но вызывал лишь трепетный восторг, не отнимая силы препираться,
оспаривать и предлагать пути для вывода из лабиринта страсти людского племени,
из тупика корысти,
из пустыни, где соревноваться бессмысленно:
как быстро не бегине станешь первым,
ведь под лучами солнца все, как один, осыпятся песком.

Ты говорил мне, что готов забрать меня с собой.
Сейчас.
Нет никакого прока в попытках удержать над пропастью взбесившееся стадо.
Его судьба уже предрешена.
И не тобой, а дикой волей зверя, свободой выборов ленивого ума,
слепой стихией массовых инстинктов,
которыми и управлять — постыдно.

Я отвечал. Они совсем, как дети.
Им на часах вселенских года два.
Нельзя судить их строго.
Любой родитель,
будь то львица или лебедь,
не говоря уже о Всемогущем,
своих младенцев призваны беречь…
Иначе мир, устроенный по нотам божественных гармоний
даст трещину и рухнет в тишину.

Ты прерывал меня, и сфера покрывалась узорами чудесных чертежей,
немыслимых и совершенных формул,
решений непоставленных задач, во всех возможных вариантах знаний –
от математики до амфибрахия, от ямба до химических таблиц.
Потоки символов одновременно пересекаясь, как лучи, неслись
над пустотой в несчетных направленьях, сливаясь в целое.
И эта пляска знаний
была богаче всех библиотек…

Ты говорил, что выбор мой понятен, но я тебя не в силах убедить.
Что круг людской повторен многократно, и что итог ему пока один.
А там, куда меня ты приглашаешь, предметы есть достойней и важней.
Там правит разум, воплощенный в радость.
Здесь правит жадность, умножая скорбь.

Я спрашивал: так может стоит им
дать блага те, которых не хватает,
насытить страсти, утолить умы
духовной пищей, золотом науки?

Ответа твоего не разобрал, но интонацию я, безусловно, понял.
Потом ты мне сказал, что эта встреча – черта.
И дальше, если я пойду земным путем, то ты меня оставишь.
И никакой опеки и поддержки.
Не потому, что хочешь наказать,
а потому, что каждый вольный выбор
предполагает также и отказ
от остальных возможных вариантов.

Я попросил тебя дать мне немного лет на то, чтоб изменить движение, влекущее к обрыву,
чтобы открыть им свет,
чтоб дать им силы,
которые сравняют их с богами,
чтоб показать им вечность,
чтоб научить их управлять стихией
гремучих молний, штормов, извержений.

Жаль я не мог твоих гримас увидеть…
Ты промолчал, но в мёртвой тишине я слышал:
было, было, было, было,
было.

Пока мы пробуем, рождаются опять
те, кто конец людей отодвигают
от края бездны,
сохраняя веру твою в наш род,
способный быть другим.

И вот, сегодня подходит срок.
Как хлопья снега пролетели годы.
Мне время подводить итог игры.
Я снял в отеле номер, не роскошный, но чистый, с накрахмаленным бельем.
Со мною здесь Шекспир в козлиной коже, тисненный вензелями том сонетов, которыми он некогда с тобой шалил, как я лучами и волнами эфирными,
моя тетрадь, где на последних страницая я набросал четыре стихотворных строчки, перемешал слова в таком порядке,
чтобы никто не смог их разобрать.
На первых — пара формул многозначных, способных изменить теченье времени.
Они написаны на языке, который я изобрел для воцаренья тайны,
как оберег от алчности и зла.
Вина бутылка, яблоко и два хрустальных канонических бокала,
на всякий случай. Мне откуда знать
в каком обличье ты придешь сегодня.
Но я готов. Наш спор я проиграл
и очень благодарен тебе за жизнь,
за мир и за рассрочку
мне разрешенных дней в земном раю.

Николо Тесла был найден горничной в номере гостиницы. Он лежал обнаженный, в белых хлопчатобумажных носках, укрытый по плечи крахмальной простыней, на губах замерла улыбка. На столике рядом с кроватью два бокала с остатками красного вина.

Романс

Приоткрой свои томные очи,
Чтобы ночи в них стали светлей,
Чтобы мой залихватистый почерк
Преисполнился пылких страстей.

Я сегодня натянут как струны,
Но не тронь огневые колки –
Ввысь взовьются мои гамаюны
И пройдут грозовые полки.

Я люблю тебя нежно, как ножны
Любят свой острогубый кинжал.
Я готов целовать твои ножки
И ласкаться с извивами жал.

Ты читай мою исповедь в тайне
От отца и проворных сестер,
Запершись в своей девичьей спальне,
Только окна открой на простор
Грозовой набегающей страсти.
Я свое распахну, словно взор.

Творчество

Опять, привет!
Я вышел на пустыню.
Здесь нет земли и неба тоже нет.
Есть только сны про бога и богиню
Лишивших мир любви и новизны.
Куда грести? -  Ни весел, ни веселья.
С кем говорить — пойди найди жука.
И время здесь упало от бессилья,
И в нем завязла левая нога.
— Привет!
— Привет.
— Куда мне, как, откуда -
ни камня нет, ни черта, ни иуды.
Желтушная песочная свобода -
Нет ни земли, ни солнца, небосвода…
Присесть куда, прилечь, куда взглянуть?
Начну творить. И тут же ниоткуда
проглянет лес. И скудная минута
Тебя поднимет снова до небес.

вангельская песенка

G.V.

Злоба твоя, как бездонная бочка.
Смотришь — по пояс, а прыгнешь — по грудь.
Так вот и прыгаю с кочки на кочку,
Чтобы проснуться еще где-нибудь.
Ласки твои, словно сонные глазки,
В них немота всех земных паутин.
Был бы я Зевсом в небесной коляске,
Я прокатился бы мимо скотин.
Только гитара меня не выносит
Из под безумного стука колес.
Сколько же скрючено в знаке вопроса
Слез, откровений, проклятий, угроз?
Я бы давал вам на это ответов -
Только за то получил бы в ответ
Сто миллионов счастливых билетов,
Тех от которых спасения нет.
Если б на небо я с ними явился
И предъявил в свой назначенный час,
Ангел встречающий так удивился,
Что посмотрел бы с укором на вас.
Пили б мы горькую с ним на поминках
Наших истлевших и радостных тел:
— Я из Ростова.
— А я умер в  Химках.
Как же из Химок взлететь ты сумел?!
Вот и сидим мы с тобою, дружище,
Смотрим на землю теперь свысока.
— Мне приглянулся смеющийся нищий..
— А мне — протянувшая небу рука.

Бывает и у бога вдохновение

Бывает и у бога вдохновение.
То Моцартом он будит страшный сон,
То Пушкина веселым дуновением
Сметает пыль с нахмуренных икон.

То капельками, как свеча в бумагу,
Он открывает миру Пастернака.
То назначая тень пустым вещам  -
Подмигивает, словно Мандельштам.

И сто царей пытаются ворваться
в убогий мир, любому постояльцу — всегда открытый.
Пол планеты войск — людей живых, умерших и воскресших,
Размноженных — тенями от теней,

Рядами строят, на колонны делят. И всех на бой!
Слепым царям здесь верят,
не замечая выси голубой.
Вот вы: цари, визири и солдаты
незрячие слепцов поводыри..

Как вы в грозу из лужи пузыри
Бельмом туманным смотрят над собою.
И падают в могилы главари
людских страстей под высью глубою.

Так и земля, покрытая бельмом
Среди других таких же одичалых
Планет, плывущих в небе голубом
Пытается опять начать сначала.

Всем жертвам

Я не знаю, чем питается скорпион в Сахаре,
Задирая хвостик свой ядовитый к сини.
Он влюблен с рождения, но он не знает,
Что найдет в загадочной половине.

Словно в сахар снов, он в песок играет
И ползет по дюнам, не видя солнца,
К той заветной лунке, где поджидает
Та, в которой кончится, и начнется
Еще два десятка смешных хвостатых,
Скушав папу и с лютой тоской по папе,
Разбегутся лучиками по свету.
Так и люди гуляли с пером на шляпе,
И как буквы — летели с колес — в газету.

Никогда Христос не лишался жизни,
Не сдавался в плен, не слезил словами,
Не носил венков, не боялся мыслей,
Не кормил собой, не игрался с вами.

Всякой жертве начертан короткий путь.
Путь — короче мысли, песчаней бури.
Позволяя съесть себя, не забудь,
Что ты Божий дух в человечьей шкуре.