Дмитрий Барабаш

стихи, заметки, афоризмы

Авторизация

Девочка по имени Мысль

Её звали Мысль.
Странное погоняло для девочки.
Мысль умела путешествовать зайцем на электричках
с пересадками, в товарняках, на третьих полках,
связывая дальние точки в созвездия,
сравнивая промежутки,
меняя ракурсы.
В результате возникало что-то новое –
образы, иногда предметы,
люди,
любимые.

Но представьте случай.
Она запланировала выехать ровно в восемь
на самом быстром скором.
Казалось, нашла лазейку
бесплатно примчатся в город семи холмов.
И опоздала.
Поезд сказал ей «Ту», и вильнул хвостом.
Стоит она на перроне,
разводит руками, плачет,
бьется в истерике:
все так придумала славно
и, вот же, – мимо.
Крутой облом.
Не рассчитала время,
не нашла слов для гаишника,
не смогла перепрыгнуть лужу.
Маленькая нужда
превратилась в большие проблемы.
Как же я дальше?
Куда я теперь? Не к мужу же.

Проходят часы.
Дни сменяют ночи.
Она все плачет, с собой грызется,
простить не может.

Непрерывно с того же вокзала
один за другим идут поезда
в разные стороны – садись на любой,
и лети себе, и лети.

Выгреби из бумажника последнюю мелочь,
мчись в Пулково, взвейся в небо, бля.

А она все стоит на перроне
и разбирается в причинах своих неудач.
Становится толстой, увешенной сумками,
обложенной багажами…
И ничего от той
хрупкой девочки
с шустрым носиком,
сияющими глазами.

Прошлое

 
Не горюй по уходящим
людям, листьям, временам.
Наслаждайся настоящим,
выпавшим на счастье нам.
Все уходит невозвратно:
кольца, радуги, круги,
чтобы нам жилось приятно
в мире зноя и пурги.
Каждый день тебе награда –
новый воздух, новый свет.
Дважды пить и есть не надо,
прежде скушанный обед,
прежде вылюбленный образ,
вороша останки душ,
словно угли, словно хворост,
словно листья склизкий уж,
за хвостом своим гоняясь
в разноцветном сентябре…
Не печалься, расставаясь,
о потерянном добре.

Я счастливчик

Я счастливчик. Я видел коров,
которые паслись на лугах,
пил их молоко. Я ел их мясо.
Я застал леса не тронутые
человеческим мусором и заботой.
Я видел небо без белых полос и летающей жести.
Всего-то, что было в тот век: Чернобыль, Нагасаки и Хиросима;
пара мёртвых степей и сметённых, как пыль, городов.
Я почти что в начале. Здесь жить по-младенчески страшно.
Иногда здесь читают стихи, и метафоры первых пророков
оживают, как плоть, обретая объём и глаза.
Пустота идеальная глина для лепки планеты.
Здесь встречаются древние люди
познающие формулу слов.
Они мысли и ритмы способны
превращать в существа и предметы.
Темноту нарекая пространством,
они придают ей невиданный цвет, вкус и запах,
допустим, коровьего масла и сена.
Так творят день за днём,
по струне, леденящей, ступая
над пламенем бездны голодной,
над враждой полудиких племен
инстинктивно горящих по кругу.
Еще хрупкий баланс не нарушен
всё почти что в порядке, как было в начале…
Только гибнут леса,
постепенно сужаются реки
и пресытившись гаснут глаза.
Я люблю эту землю,
и род свой люблю озверевший,
и дрожу, как аптекарь опийный
над чашами строгих весов.

Сквозь жизнь, как сквозь стекло

Сквозь жизнь, как сквозь стекло.
Я все еще живу. Я все еще плыву
сквозь тот янтарь по свету,
и в крылышках моих –
твоя ухмылка лету,
как радуга губам,
улыбка ноябрю.
Других мгновений нет –
прекрасны как одно.
Остановить бы все
и замереть, как муха.
Но солнце пленку жжет
и вертится кино,
и луч его незрим,
как воплощенье духа.

Рожок

В оркестре труб фальшивящих и скрипок,
которому партер свистит «на бис»,
один рожок, застенчив, тих и хлипок,
над суетой клокочущей завис.
Один рожок выдерживает ноту
и помнит все спирали прежних гамм,
но навивает вялую дремоту
на кавалеров и прекрасных дам.