Дмитрий Барабаш

стихи, заметки, афоризмы

Авторизация

Сталин и Мандельштам

Началось  с обиды. Да, на вкус и цвет товарища нет. Непонимание, условно говоря, «пушкинистов» «лермонтистами» и наоборот существует с тех пор, когда неведомый гений впервые провыл что-то в рифму, а другой неведомый проиллюстрировал вой охрой на стене пещеры. В связи с чем, убежден, право уважаемого ashotik любить поэзию Мандельштама и не любить поэзию Твардовского само собой разумеется. А вот заявления типа «Твардовский — поэт говно» сперва провоцируют ответить в духе «А ты кто такой?», а потому, когда первая реакция уступает место осознанию, что это же не гопота какая, а твой собственный френд, отвечать не хочется вообще. Просто потому что. И как бы молчишь. Но вдруг еще один френд, alex_kraine , человек заведомо умный и деликатный, поминает вдогонку того же Мандельштама, «гениального поэта, которого убил Сталин». И… не могу молчать.
 


Мы живем, под собою не чуя страны, 
Наши речи за десять шагов не слышны, 
А где хватит на полразговорца, 
Там припомнят кремлёвского горца. 

Его толстые пальцы, как черви, жирны, 
А слова, как пудовые гири, верны, 
Тараканьи смеются усища, 
И сияют его голенища. 

А вокруг него сброд тонкошеих вождей, 
Он играет услугами полулюдей. 
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет, 
Он один лишь бабачит и тычет, 

Как подкову, кует за указом указ: 
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз. 
Что ни казнь у него — то малина 
И широкая грудь осетина. 


Негодовать по поводу «сталинской тирании, убивавшей поэтов (ученых, мыслителей, короче говоря, творцов)», конечно, беспроигрышно. Ибо, всякий скажет, вообще нехорошо, когда людей убивают. С другой стороны, талант сам по себе не индульгенция от содеянного помимо творчества Эта прописная истина не зависит от имени лидера, от общественной формации или характеристик режима. Творцов, лезущих в политику, убивают всегда (если, конечно, они не успевают убить первыми). Убивают католики (Джордано Бруно), протестанты (Мигель Сервет) и мусульмане (Имадеддин Насими), убивают коммунисты (Гумилев), фашисты (Гарсиа Лорка) и обычные традиционалы (Гео Милев). Не говоря уж о поборниках Свободы, Равенства и Братства (Шенье). Убивают волей всего народа (Сократ), парламента (Мор), уголовного суда (Вийон) и просто по желанию левой пятки монарха (Петроний). ДВот только на 99% нет среди убитых никого, кто был бы убит просто за то, что творец. Сплошная, повторюсь, политика. И ничего личного. Грубо говоря, прекрати Лавуазье переписку с Лафайетом, остался бы жив, несмотря на то, что великий химик. И не было бы осложнений ни у Эзры Паунда, ни у Кнута Гамсуна, что бы там они ни писали в стол. Просматривая же список творцов, пострадавших в годы «сталинских репрессий», поневоле ловишь себя на мысли, что Дама-С-Косой действовала под надзором Вождя Народов очень избирательно: вовсю кося политизированных графоманов, старательно обходила тех, кто реально, не на сегодня, а на века талантлив. И уж ежели пострадал Кольцов, то не за блестящий стиль фельетонов, а за вполне конкретные промахи в Испании. И Бабель тоже, не за сочные рассказы, а за излишнюю вхожесть в ближний круг Ежова. И Мейерхольду стоило бы подумать, прежде чем водить по высоким кабинетам не придуманных, а самых настоящих, что уже и не оспаривается, японских шпионов. Зато творцы, которые просто творили, от Булгакова и Ахматовой до Пастернака, Зощенко и Платонова, умерли в своих постелях. Даже, как ни странно, не посидев. Хотя, конечно, и у них в жизни случалось всякое. Осип Эмильевич Мандельштам в этом смысле редчайшее исключение. Наверное, единственный из первой шеренги. По крайней мере, так принято утверждать. Однако, не повторяя ошибки тех, кто, веря на слово Аристотелю, 2000 лет утверждал, что у таракана не шесть ног, а восемь, попробуем разобраться… 


Скверная компания 


Как ни странно, путь Осипа Эмильевича к неприятностям начался не тогда, когда, говоря словами Ильи Фаликова, поэт «очутился в ослепительно-черном свете бесславья», ошельмованный, при жизни забытый и из жизни выкинутый. Отнюдь. Как раз в это время был разогнан РАПП, нормальные литераторы получили возможность нормально работать, «белая полоса» наступила и для Мандельштама; его начали печатать, он начал выступать. По воспоминаниям Корней Чуковского, в этот период «либерализма» ему даже заказали похвальную статью о лирике Осипа Эмильевича. И именно в этот период поэт начинает «по секрету всему свету» читать свою сатиру. Вернее, агитку. Напрочь противоречащую его творческой концепции и методу, особенно после «Разговора с Данте». На это вполне четко указывают ему все, более или менее равные талантом, но чуждые политике. Если верить Надежде Яковлевне, Эренбург «справедливо (обратите внимание, слово „справедливо“ сказано не кем-то, а обожающей женой!) „считает эти стихи одноплановыми и лобовыми, случайными в творчестве О. М.“. Пастернак идет дальше. „То, что вы мне прочли,— однозначно заявляет он, - не имеет никакого отношения к литературе, поэзии. Это не литературный факт, но акт самоубийства, которого я не одобряю и в котором не хочу принимать участия. Вы мне ничего не читали, я ничего не слышал, и прошу вас не читать их никому другому“. Аналогично реагирует и Чуковский. И, разочарованный реакцией равных, небожителей, Осип Эмильевич „уходит в народ“, начиная демонстрировать свой нонконформизм привычно восторгающейся богеме. Вот только понять некоторые нотки, отчетливо звучащие в изделии, мягко говоря, сложно: если раньше он, как правило, говорил от первого лица, то сейчас, в этом и единственном случае, „мы живем, под собою не чуя страны“. Кто –мы“? Люди его круга? Нет. И Пастернак, и Чуковский, и Эренбург явно вне темы. Кухонная интеллигенция? О да, эти всегда готовы. Да только мелковаты они для самолюбивого (это его качество всеми отмечено) Осипа Эмильевича, да и „страну под собой“ никогда особо не чуяли, а уж чтобы „речи были слышны“, опасались и подумать. От чьего, собственно, имени? 


Очень близко подошел к разгадке Н. Орен, проведя параллель между Мандельштамом и Рютиным, однако не пошел до конца, предположив только „духовное родство их протеста“. Так ли это? Думаю, не совсем. Тем, кто подзабыл имя Рютина, в эпоху „перестройки и гласности“ гремевшее едва ли не ежедневно, напомню. Мартемьян Рютин, активный большевик, как сам он себя нежно называл в анкетах, „интеллигентный рабочий“. Руки по локоть в крови. Функционер среднего звена. Левак. Поддерживал Троцкого, на 14 съезде (1925-й) встал на сторону Зиновьева и Каменева, в 1928-м вдруг резко поддержал Бухарина. Осенью 1930 года был исключен из партии и арестован, затем освобожден и восстановлен в рядах, а осенью 1932-го арестован по делу якобы (как утверждают либералы) созданной им „антисоветской“ организации „Союз марксистов-ленинцев“. При этом любители слова „якобы“ забывают, что „Союз“ этот существовал на самом деле, что его политическая платформа, названная „Сталин и кризис пролетарской диктатуры“, обсуждалась и утверждалась на нелегальных собраниях партийцев. В том числе и достаточно высокопоставленных, принадлежащих к окружению Каменева и Зиновьева (знавших о ее существовании и читавших ее), а также „красных профессоров“ — молодых интеллектуалов, близких к Бухарину (Стэн, Слепков, Марецкий). То есть, фактически остатков всей оппозиции, объединившейся на основе неприятия лично Сталина и его политического курса, при этом (не стоит забывать) оппозиции, имеющей огромный опыт подпольной деятельности, основанной именно на таких собраниях и принятии „руководств к действию“. Основные претензии, сформулированные в написанном лично Рютиным и разосланном членам ЦК обращении „Ко всем членам партии“, в основном, сводились к тому, что-де Сталин – „разрушитель партии“ и „могильщик революции“. Это очень опасная для властей затея, потому что времена еще вегетарианские, оппозиция разбита идейно и ослаблена административно, но никуда не делась, а во главе органов стоит не послушный назначенец вроде Ежова, не профи типа Берия, а опять-таки „профессиональный революционер“ Ягода со своими связями, взглядами на ситуацию и амбициями. Самое забавное, что, как ни парадоксально, Рютин был прав; параллельно с сидящим за границей Троцким, но глубже и четче, чем тот, поскольку личная обида не застила ему глаза, он уразумел то, чего, наверное, еще не понимал до конца и сам Сталин. А именно: что в еще только намечаемом „сталинском курсе“ содержится зародыш постепенного свертывания курса на „мировую пролетарскую революцию“, очищения партии от фанатиков „хрустального разбора“ и разворот к началу построения на месте теократии нормального государства. Видимо, ощутил это и Сталин: недаром же при обсуждении вопроса на Политбюро именно им, впервые, насколько можно судить (ранее он как раз кровожадностью не отличался, а в смысле „голоснуть за расстрел“ большим удальцом был Бухарин) было выдвинуто требование о расстреле Рютина. Однако, поскольку речь на сей раз шла не о каких-то „спецах“ из городка Шахты и не о интеллигентах из Промпартии, а о „своем в доску“ хлопце, именно в этот раз Политбюро проявило удивительную мягкость. Рютин отделался „червонцем“ (позже, в „ежовщину“, он естественно, был расстрелян).
 

Слово и дело 


Впрочем, вернемся к Осипу Эмильевичу. Как вспоминает Эмма Герштейн, помянутые кухонные посиделки, проходившие, естественно, „под большим секретом“, выглядели весьма неординарно: „- Это комсомольцы будут петь на улицах! — подхватил он сам себя ликующе.- В Большом театре… на съездах… со всех ярусов… — И он зашагал по комнате. Обдав меня своим прямым огненным взглядом, он остановился: — Смотрите — никому. Если дойдет, меня могут… РАССТРЕЛЯТЬ!“. Честное слово, шизофрения какая-то. Тут тебе и „огненный взгляд“, и опасливое „смотрите – никому“. Нет, я понимаю, что лирический поэт, как писал сам гений в очерке о Вийлоне,по природе своей,— двуполое существо, способное к бесчисленным расщеплениям ради внутреннего диалога“, но не до такой же степени! Тем паче, что, хотя боязнь насчет „могут расстрелять“ имеет место, но доминирует все-таки уверенность: этого не случится, напротив, „это“ станет официальной позицией властей, „на улицах и на съездах“. То есть, явно не при Сталине. И вот тут-то самое время вспомнить, что как раз в этот период Мандельштам активно тусовался в кругу „партийной интеллигенции“. Рютина он, конечно, не знал, да и что фанатику Рютину было до „гнилого попутчика с мелкобуржуазным уклоном“, но вот „птенцы гнезда бухарина“ — как раз его круг общения, да и сам Бухарин, что не секрет, поклонник его стихов. Согласитесь, большинство неясностей объясняются мгновенно. И чьиречи за десять шагов не слышны“. И постоянно (даже „на полразговорца“) перемывания косточек генсека. И казни, которые, оказывается, „малина“ для Сталина, а не для любителя „голоснуть“ Бухарчика. И „тонкошеие вожди“ („сброд“, „полулюди“, нагло оттесняющие от руля „полноценных людей“ с ого-го каким партстажем). И тупая злость на того, чьи слова „как пудовые гири верны(а противопоставить этой „пудовой“ логике нечего). И дажетычет“ (притом, что Сталин со всеми и всегда говорил на „Вы“, но ведь явно не уважает, а это бесит). Короче говоря, очень похоже на то, что перед нами то самое „Ко всем членам партии“, только оформленное изящно, для употребления в кругу беспартийной интеллигенции. В связи с чем перестает вызывать недоумение первый арест кроткого поэта. Удивляет, скорее, почему арест состоялся так поздно. 


А еще больше изумляет вот что. Хотя ордер, как вспоминает Ахматова, „подписан был лично Ягодой“ (то есть, вопрос решался на самых верхах), хотя Надежда Яковлевна, согласно ее воспоминаниям,была уверена, что его расстреляют“, гора родила мышь. Официальный вариант „крамольного текста“, предъявленный органами в качестве „окончательной“ бумажки, как ни странно, является солянкой, собранной из разных доносов. Причем правки делает, сводя разные списки воедино, сам автор. Максимально смягчая. И явно впопыхах. Так возникает нелепая, ни к селу, ни к городу не лепящаяся на фоне общей злобности „Широкая грудь осетина“. Ранее, по воспоминаниям Софьи Богатыревой, дочери И. И. Бернштейна (Александра Ивича), хранителя рукописного архива Мандельштама, имела место куда более емкая, очень веселившая салонную публику формулировка „И широкая ж*па грузина“. Как вспоминает Софья Игнатьевна, именно этот вариант она услышала от Надежды Яковлевны, как „настоящийи запомнила его особенно отчетливо, ибо именно тогда в их интеллигентном доме „впервые прозвучало слово на „ж““. Именно он позже был передан „в Эуропу“ Ю. Оксманном, появился в мюнхенском альманахе „Мосты“ (1963 год),— и о „невинно замученном гении“ застрадал „весь цивилизованный мир“. Между прочим, очень мило выглядят в данном сюжете „кровожадные спецслужбы“, позволяющие арестованному, уже в кабинете следователя, „творчески перерабатывать“ текст, вставляя в него нелепую, но безобидную „грудь осетина“ вместо строки, по всем, и тогдашним, и нынешним законам тянущей аж на две статьи – за просто оскорбление и за оскорбление по национальному признаку. Ибо, как бы ни был деспотичен Сталин, никакого отношений ни его национальность, ни его, пардон, „ж*па“ к реализуемому им политическому курсу не имеют. Тогда же и там же, между прочим, исчезают и знаменитыедушегуб и мужикоборец“, а вместо намекающего "у него на дворе и собаки жирны" возникают „толстые и жирыне, как черви, пальцы“, в результате чего пасквиль из документа политического превращается просто в набор личностных нападок. Ай да чекисты, ай да сукины дети! 


Быть выше 


Но и более того. Не секрет, что Сталин был обидчив. Он умело обуздывал это некрасивое свойство, не давал ему воли. Точно известны два „взрыва“: когда летчик Рычагов нахамил генсеку в лицо при посторонних, это кончилось для него арестом, хотя в списке причин на первом месте стояло отнюдь не хамство, а когда пролетарский поэто Демьян Бедный вздумал ёрничать в адрес вождя, он в итоге потерял престижную жилплощадь. А здесь? Плевок в лицо, грубый до предела. Плюс причастность к эсерам в юности (серьезный по тем временам компромат). Плюс враждебность к Октябрьской революции, которая (цитата) „отняла у меня биографию“. И при всем этом – указание: „Изолировать, но сохранить“. Причем не просто в виде прихоти. Борис Пастернак, как известно, не оставил точного рассказа о своем знаменитом телефонном разговоре со Сталиным (нечем было ему похвастаться), но Анна Ахматова, близкий друг обоих великих поэтов, об этом говорит подробно: „Сталин сообщил, что отдано распоряжение, что с Мандельштамом всё будет в порядке. Он спросил Пастернака, почему тот не хлопотал. „Если б мой друг попал в беду, я бы лез на стену, чтобы его спасти“. Пастернак ответил, что если бы он не хлопотал, то Сталин бы не узнал об этом деле. „Почему вы не обратились ко мне или в писательские организации?“.- „Писательские организации не занимаются этим с 1927 года“. – „Но ведь он ваш друг?“ Пастернак замялся, и Сталин после недолгой паузы продолжил вопрос: „Но ведь он же мастер, мастер?“ Пастернак ответил: „Это не имеет значения…“. Пастернак думал, что Сталин его проверяет, знает ли он про стихи, и этим он объяснил свои шаткие ответы. „Почему мы всё говорим о Мандельштаме и Мандельштаме, я так давно хотел с вами поговорить“. – „О чём?“ — „О жизни и смерти“. Сталин повесил трубку“. Можно согласиться с Л. Балаяном, что „у вождя не было времени на разговоры ни о чем, и потому, когда Пастернак перезвонил в приемную генсека, его с вождем вторично не соединили“. Но мне сдается, что была и другая причина: вполне вероятно, Сталину, имевшему определенные представления о дружеских отношениях, просто не очень хотелось говорить с трусом, только что фактически сдавшим друга, даже если трус очень талантлив. 


Как бы то ни было, хлопочущих за арестованного (например, секретарь только-только возникшего СП СССР Аболкасим Лахути) в Кремле встречали с пониманием. А когда был вынесен приговор, даже по тем временам minimum minimorum (всего-то 3 года ссылки), вопреки обыкновению, жене поэта разрешили сопровождать мужа для совместного проживания. А когда через какое-то время Надежда Яковлевна телеграммой на имя Сталина попросила перевести их из захолустной Чердыни в  какое-то менее тоскливое место, дело было практически мгновенно пересмотрено, разрешение получено и супруги переехали в Воронеж, где и прожили до 1937 года, то есть до окончания срока. Когда, радуясь свободе, Осип Эмильевич пишет „Оду“, не менее знаменитую, чем крамольная сатира, но с обратным знаком. Пишет, скорее всего, искренне. Ибо вряд ли может не знать от жены и друзей о позиции, занятой в отношении него человеком с жирными, как черви, пальцами и широкой грудью осетина. 


Как знать, не стремись гений в столицы, он, чем черт не шутит, вполне возможно, еще славословил бы ХХ съезд и лично дорогого Никиту Сергеевича. Увы. Прозябать было не по гонору, а в Москве в писательской среде вовсю плелись новые интриги и нравы были ничем не гуманнее РАППовской эпохи. Делили посты, мерялись талантами, склочничали и интриговали. Рукопись, предъявленная Мандельштамом, была оценена рецензентами весьма низко, как „холодная, головная“ поэзия. В чем-то Николай Павленко, основной рецензент, был прав, даже поклонники Мандельштама, наверное, не рискнут утверждать, что „Воронежские тетради“ — пик его творчества, хотя, как всегда у Осипа Эмильевича, отдельные строки бьют наповал. Признавая отдельные удачи, автор рецензии все же не рекомендует сборник в печать, отметив, что стихи проникнуты несоветскими (это слово не сказано) настроениями. То есть, констатирует именно то, что и есть на самом деле. Ни больше, ни меньше. К сожалению, адресат рецензии, Владимир Ставский, позже героически павший на фронте, что, впрочем, его не оправдывает, являлся, по воспоминаниям абсолютно всех, кто его знал, одним из наиболее активных кляузников и интриганов в руководстве СП. В марте 1937 года, опираясь на рецензию Павленко и соответствующим образом ее прокомментировав, он направляет Николаю Ежову „информацию“ о ненадежном человеке. Который, между прочим, только-только вернулся из ссылки и раньше с кем только связан не был. Однако ареста не случается, судя по всему, донос тщательно проверяют (это редкость, и остается только гадать, кто придерживает железную руку в ежовой рукавице). Когда же 3 мая 1938-го (то есть, в самый разгар „ежовщины“, когда органы плошли вразнос, фактически выйдя из-под контроля), второй арест все же становится фактом и, учитывая специфику момент, следовало бы предполагать, что Мандельштаму светит стенка, что-то (или кто-то… вспомните: „он же мастер, мастер!“) вновь приостанавливает расправу. В итоге мера наказания непредставимо по тем временам ничтожна — 5 лет. Естественно, по 58-й статье. А по какой же еще? Но с правом переписки, поскольку срок, согласно закону, не предполагал запрета. Впрочем, правом этим Осип Эмильевич, к сожалению, воспользоваться не успел. До прибытия на место окончательного назначения переписка не дозволялась, а он, как известно, скончался от тифа в пересыльном пункте Владивостока. Тиф – штука и сейчас неприятная, а поэт был нежен и не привык к тюремному режиму. О чем я, несомненно, скорблю, как и все поклонники Большой Литературы. Никак не понимая, однако, с какой стати несчастный Осип Эмильевич считается не просто „одной из главных жертв сталинизма“, но и личным пятном на совести Иосифа Виссарионовича. 


В скобках 


И еще одна странность. По делу 1938 года Мандельштам был реабилитирован в числе если не первых, то и не вторых. Сразу после ХХ съезда. А вот с первой судимостью хрущевские орлы, имевшие вполне конкретную установку, тем не менее, почему-то предпочли не спешить. Так что по делу 1934 года справедливость восторжествовала только в 1987-м, когда – по ходу очередного, как думалось инициаторам, окончательного обнуления Сталина — реабилитировали вообще всех подряд. Причем в рабочем порядке, без положенной процедуры пересмотра. Поскольку, как сказано в „Справке“ на имя секретаря правления СП СССР Р. Рождественского, подписанной старшим помощником Генерального прокурора СССР В. Антиповым, обнаружить материалы дела „принятыми мерами не представляется возможным“. Кому как, а мне, не скрою, очень интересно, что же все-таки такое, а главное, почему, сочли целесообразным уничтожить неведомые герои, рывшиеся в архивах в дни первого реабилитанса…

 

Лев Вершинин 

putnik1.livejournal.com/146883.html?thread=4816579#t4816579

СМ. также: РАЗГОВОР СТАЛИНА С ПОЭТОМ