Дмитрий Барабаш

стихи, заметки, афоризмы

Авторизация

О мудрости безумия и пользе малодушия

Автор: Дмитрий Невелёв

Должны быть истины искомы

«Ведь в человеке не одна только физическая сторона, в нем и духовная сторона есть, и есть – больше того есть сторона мистическая, сверхдуховная сторона. Так вот, я каждую минуту ждал, что меня, посреди площади. Начнет тошнить со всех трёх сторон»
Веничка Ерофеев «Москва-Петушки»
Почему мудрецу удобно выступать в маске шута, безумца? Отчего правда предпочитает рядится в колпак с бубенцами и разноцветное платье с блёстками? Такими шутами, если позволено будет смешать реально живших людей и литературных персонажей были Диоген, Тиль Уленшпигель, Молла Насреддин, Дон Кихот, шут Балакирев, Швейк, Остап Бендер, лирический герой поэмы «Москва-Петушки» Венички Ерофеева, многочисленное племя русских юродивых, включая персонажа пушкинского «Бориса Годунова». Не одевающий маску шута правдолюбец, к несчастью ещё и лишённый самоиронии, оказывается не только глуп и смешон, но и гоним подобно Чацкому из «Горя от ума». Сократ даёт ясный ответ на этот вопрос в платоновских «Диалогах»: «Нет такого человека, который мог бы уцелеть, если бы стал откровенно противится большинству и хотел бы предотвратить все то множество несправедливостей и беззаконий, которые совершаются в государстве».
Шутовская маска, глупая улыбка до ушей, колпак с тремя концами, символизирующими ослиные уши и хвост, кривляние, дурачества, нелепые ужимки при необходимости, пена изо рта и закатанные под веки зрачки – род защиты, маскировка: посмотрите, я глупее самого глупого из вас, я не опаснее неразумного младенца. Поэтому мне позволительно говорить всё, что придёт в голову. В книге Ямомото Цунэтоме «Хагакуре» («Сокрытое в листве»), более известной как «Кодекс самурая» есть такой примечательный эпизод: юноша, которого должны отправить на службу к правителю, предстаёт перед старшими мужчинами рода. Те внимательно осматривают претендента и решают – «Слишком умное лицо, он станет тебя опасаться – придёшь через год». По прошествии назначенного срока, в течении которого молодой воин изменял выражение лица на простодушное, его сочли готовым к службе. Петр Великий говорил, что «подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство».
Умников опасаются и справедливо опасаются. Он делает явным твою глупость и непригодность к тому месту, которое ты занял ценою стольких жертв и потерь, речь часто идёт о жертвах и в буквальном смысле слова. Умник может занять твоё место, разрушить репутацию и положение, отнять дочь, жену, сделать твоего сына врагом тебе, лишить денег и самой жизни. Он может тебя сделать смешным и жалким, наконец. Он способен придумать, изобрести, создать из ничего нечто такое, что сделает тебя совершенно ненужным и бесполезным в глазах работодателей, спонсоров и партнеров. От них одни беды и неприятности. Хорошо, что умники чаще всего сами сворачивают себе шею. Там, где тёртый калач ощущает шестым чувством шероховатости бытия или видит явную яму-ловушку, умник, словно слепец продолжает смело шествовать, пока вовсе не сгинет, ко всеобщему облегчению.
Мудрецы опаснее умников во много крат, хотя жизненные блага их не интересуют вовсе, они довольствуются малым. Но они могут лишить тебя самого главного блага жизни – душевного покоя, без которого все остальные приобретения, обладания, победы и ценности лишаются всякого смысла, поскольку без душевного покоя ими немыслимо насладится в полной мере. Мудрецы измерили человечество и нашли его слишком лёгким, они испытали людей, подобно Сократу и его ученикам и нашли, что «люди думают, что много знают. А на деле ничего не знают или знают одни пустяки. Они самое дорогое не ценят ни во что, а плохое ценят дороже всего». Но если умник сворачивает себе, по обыкновению шею сам, с мудрецами приходится тяжелее. Возни больше, приходится способствовать, что ли. Сократ, по свидетельству Платона, сравнивает себя с оводом и говорит о сне, в котором проводят люди большую часть, если не всю свою жизнь: «очень может статься, что вы, как люди, которых будят во время сна, ударите меня с лёгкостью, убьёте и тогда всю остальную вашу жизнь проведёте во сне».
Об этом состоянии безмыслия пишет и Беранже в знаменитых строчках из стихотворения «Безумцы»:
Господа! Если к правде святой
Мир дороги найти не умеет
Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой.
По всем приметам, такие времена повторяются с известной регулярностью и что, если ни состояние сна наяву вновь охватило всё человечество. Состояние искусства, наиболее чувствительного измерительного прибора, об этом недвусмысленно свидетельствует. Чех Ян Шванкмайер, сценарист и режиссер осмысляющего наше время фильма «Безумие» высказывается определенно: «Сегодня искусство умерло, на смену ему пришёл гигантский ролик, с нарциссом, глядящим в зеркало вод".
Сегодня человек прежде всего высокомерен, горделив и совершенно отвык и отчасти отучен думать самостоятельно, ибо это труд и труд тяжёлый и выгоды материальной от него чаще всего нет. А человек хочет идти по пути наименьшего сопротивления. Вся современная деятельность проходит под девизом „наименьшие вложения труда, энергии, ума при наибольшей отдаче и эффективности“. Сын друга, юноша 21 года рассказал о своём ровеснике и приятеле, изучающем математику и программирование. Этот неглупый молодой человек всерьёз и с радостью предвкушает, что скоро думать будет излишним, поскольку создадут искусственный интеллект и это хитроумное устройство избавит человечество от досадной необходимости размышлять. Но пока машина эта не изобретена, человечество с необычайной энергией и неподдельным энтузиазмом само стремится избавится от главного дара Божия – способности мыслить, который отличает нас от животных.
Вся современная культура, за единичными исключениями, разумея под культурой не только искусства, но и совокупность технических достижений работает на сохранение и поддержание состояния сна ли, дрёмы ли наяву, этого кажущегося бесконечным любования самим собой в состоянии душевной неги и покоя. Ты – личность! — утверждают газеты, глянцевые журналы и телевидение, подтверждает общение в социальных сетях, на этом настаивают модные философы и культурологи, писатели и поэты, авангардное искусство прямо-таки кричит об этом: ты – хорош таким, каков ты есть, в тебе заключена вселенная. Ну разве что стоит чуть-чуть пойти улучшиться за небольшие, сравнимо с извлекаемой выгодой деньги. К примеру, пройти курс медитации осознанного внимания для улучшения бизнеса или нанять персонального коуч-тренера. Он научит ставить цели и достигать их. Выбор цели можно отложить на популярный во все времена сезон „потом-когда-нибудь-может быть-если захочется“. Все равно цель будет выбрана одна — поиски себя. Выбор области бизнеса – это занятие на всю жизнь, тем оно и хорошо. Потом можно заняться тайм-менеджетментом – правильному планированию жизни. Затем заняться личностным ростом, с пользой потратить год на курс «Научись говорить „Да!“, вылечиться от гонореи и пройти годичное переобучение на вебинаре «Научись говорить „Нет!“ Хорошо еще записаться в школу монгольского Тибета, основанную Рерихом и Блаватской в 1907 году, которая объявляет набор адептов для участия в семинаре — „МИНЕ МИНЕТ — ТИБЕ ТИБЕТ“. Можно, но не обязательно стать веганом и пожить в ашраме в Индии или в израильской гостинице в Гималаях, немного не доехав до Шамбалы из-за плохой погоды. Прислушаться к звуку хлопка одной ладони и обрести просветленное выражение лица. Как вариант – обустроить жизнь по Феофану Затворнику и провести лето в Оптиной пустыни, изучить опусы о Турбосуслике или Транссерфинге реальности. И вот наконец ты готов к осуществлению творческих порывов. Можно со знанием дела заняться „самовыражением себя“ – генерацией внутренней пустоты вовне, заполняя мастурбационным бредом самолюбования „поел, поспал, потанцевал“ соцсети, блоги, книги, фильмы, культурное пространство, вселенную. Ведь Ты – человек и, следовательно — мерило всех вещей и венец творения. Даже созвездия и целые галактики с миллиардами миров были созданы Богом лишь для того, чтобы складываясь в определённые геометрические сочетания, называемые знаками Зодиака, предостерегать тебя о неудачных покупок в определённый день или способствовать возможному счастливому совокуплению в другой.
Но счастливы ли люди?
Нет, они по-прежнему несчастны, их нескончаемые селфи прямо таки вопиют о том, что они настолько не уверены в собственном существовании, что это требует ежечастного подтверждения. На их лицах – тщательно скрываемая тошнота от себя самих у тех, кто еще окончательно не вернулся в животное состояние. Но винят они во всех своих бедах кого и что-угодно: скверный климат, своенравных отпрысков, возраст и болезни, пробки на дорогах. тяжёлую работу и недостаток денег, всеобщую дороговизну и коррумпированное правительство, всемирный заговор и коварные замыслы враждебных государств, да всё что угодно, этот список бесконечен, кроме своей лени, гордыни и нежелания думать самостоятельно. Один из немногих шутов, нашедший и показавший выход из этого безумия, глубокого, непритворного и настоящего – это страдающий от похмелья лирический герой Венички Ерофеева из поэмы „Москва-Петушки“. Послушаем его: „О. если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих боязлив и был бы так же не в чём не уверен, ни в себе, ни в серьёзности своего места под небом – как хорошо бы. Никаких энтузиастов. Никаких подвигов. Никакой одержимости – всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок. Где не всегда есть место подвигам. „всеобщее малодушие“ да ведь это спасение ото всех бед. Это панацея, это предикат великого совершенства“. Это простодушный, наивный, неисполнимый, но чрезвычайно действенный рецепт лекарства от всеобщего благоразумного помешательства. Надо понимать, что человечество еще очень молодо. Даже по земным меркам вся его история – пара мгновений. Это еще младенец, только начинающий думать и исследовать доступное ему пространство. Все разумное, что создано за всю его историю, все, что имеет отношение к „всегда“ легко поместится на одной книжной полке и еще место останется. Возможность у человечества и каждого человека по отдельности очнуться от состояния полусна, полубреда и животного довольства своей участью осуществима прямо сейчас.
Достаточно протянуть руку и взять томик сократовых диалогов Платона или пьесу Шекспира „Буря“, сборник стихов Пушкина или роман „Герой нашего времени“ Лермонтова, поэму Николая Гоголя „Мертвые души“ или пьесу Григория Горина „Тот самый Мюнхаузен“.
Как пишет наш современник поэт Дмитрий Барабаш, „Должны быть истины искомы, чтоб их найти“.

Бара

Корень слова «бара» (сотворил) родствен корню слова «убежал», «ушел», «вырвался наружу». По чисто лингвистическому смыслу «бара» — это выход изнутри наружу. Бара Элоким — выведение из Себя Мира. Слова «бара Элоким» говорят о том, что Бог сотворил, вывел из Себя, породил Замысел Творения. Слово «бара» употреблено в первой главе три раза: в отношении сотворения неба и земли, в отношении творения жизни и творения человека. «Бара» — всегда творение из «ничего», сущего из несущего. Следующие же уровни — творение сущего из сущего.

См. Первая глава

Кишинев Пушкина

<В. Л. ДАВЫДОВУ.>

Меж тем как генерал Орлов —
Обритый рекрут Гименея —
Священной страстью пламенея,
Под меру подойти готов;
Меж тем как ты, проказник умный,
Проводишь ночь в беседе шумной,
И за бутылками Аи
Сидят Раевские мои —
Когда везде весна младая

С улыбкой распустила грязь,
И с горя на брегах Дуная
Бунтует наш безрукой князь…
Тебя, Раевских и Орлова,
И память Каменки любя —
Хочу сказать тебе два слова
Про Кишинев и про себя. —

На этих днях, [среди] собора,
Митрополит, седой обжора,
Перед обедом невзначай
Велел жить долго всей России
И с сыном Птички и Марии
Пошел христосоваться в рай…
Я стал умен, [я] лицемерю —
Пощусь, молюсь и твердо верю,
Что бог простит мои грехи,
Как государь мои стихи.
Говеет Инзов, и намедни
Я променял парна<сски> бредни
И лиру, грешный дар судьбы,

На часослов и на обедни,
Да на сушеные грибы.
Однакож гордый мой рассудок
Мое раска<янье> бранит,
А мой ненабожный желудок
„Помилуй, братец<?>, — говорит, —
Еще когда бы кровь Христова
Была хоть, например, лафит…
Иль кло-д-вужо, тогда б ни слова,
А то — подумай, как смешно! —

С водой молдавское вино“.
Но я молюсьи воздыхаю…
Крещусь, не внемлю Сатане…
А всё невольно вспоминаю,
Давыдов, о твоем вине…

Вот эвхаристия [другая],
Когда и ты, и милый брат,
Перед камином надевая
Демократической халат,
Спасенья чашу наполняли

Беспенной, мерзлою струей,
И за здоровье тех и той
До дна, до капли выпивали!..
Но те в Неаполе шалят,
А та едва ли там воскреснет…
Народы тишины хотят,
И долго их ярем не треснет.
Ужель надежды луч исчез?
Но нет! — мы счастьем насладимся,
Кровавой чаш<ей> причастимся —
И я скажу: Христос воскрес.

Врёте, подлецы! (из писем Пушкина)

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
25 января 1825 г. Из Михайловского в Москву.
Краткость одно из достоинств сказки эпиграмматической.
Вот тебе критика длиннее твоей пиесы — да ты один можешь ввести и усовершенствовать этот род стихотворения. Руссо в нем образец, и его похабные эпиграммы стократ выше од и гимнов.
Что мой Кюхля, за которого я стражду, но все люблю? говорят, его обстоятельства не хороши — чем не хороши? [В. К. Кюхельбекер, еще в начале 20-х гг. навлекший за себя неудовольствие властей, безуспешно пытался устроиться на службу]
Жду к себе на днях брата и Дельвига — покамест я один-одинешенек; живу недорослем, валяюсь на лежанке и слушаю старые сказки да песни. Стихи не лезут. Я, кажется, писал тебе, что мои «Цыганы» никуда не годятся: не верья совралты будешь ими очень доволен. «Онегин» печатается [речь идет о 1-й главе романа]; брат и Плетнев смотрят за изданием; не ожидал я, чтоб он протерся сквозь цензуру — честь и слава Шишкову!

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
28 января 1825 г. Из Тригорского в Москву.
Читал я Чацкого [речь идет о чтении списка «Горя от ума», привезенного Пущиным] — много ума и смешного в стихах, но во всей комедии ни плана, ни мысли главной, ни истины. Чацкий совсем не умный человек — но Грибоедов очень умен.

Пишу тебе в гостях с разбитой рукой — упал на льду не с лошади, а с лошадью: большая разница для моего наезднического честолюбия.

А. А. БЕСТУЖЕВУ.
Конец января 1825 г. Из Михайловского в Петербург.
Рылеев доставит тебе моих «Цыганов». Пожури моего брата за то, что он не сдержал своего слова [Лев Сергеевич повсюду читал поэму «Цыганы» еще до того, как она была издана] — я не хотел, чтоб эта поэма известна была прежде времени — теперь нечего делать — принужден ее напечатать, пока не растаскают ее по клочкам.
Слушал Чацкого [чтение списка «Горя от ума», привезенного Пущиным].
Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным. Следственно, не осуждаю ни плана, ни завязки, ни приличий комедии Грибоедова. Цель его — характеры и резкая картина нравов. В этом отношении Фамусов и Скалозуб превосходны. Софья начертана не ясно: не то <блядь>, не то московская кузина. Молчалин не довольно резко подл; не нужно ли было сделать из него и труса? старая пружина, но штатский трус в большом свете между Чацким и Скалозубом мог быть очень забавен. — Теперь вопрос. В комедии «Горе от ума» кто умное действующее лицо? ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями. Всё, что говорит он, очень умно. Но кому говорит он всё это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека — с первого взгляду знать, с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подоб.
О стихах я не говорю: половина — должны войти в пословицу.

Покажи это Грибоедову. Может быть, я в ином ошибся. Слушая его комедию, я не критиковал, а наслаждался. Эти замечания пришли мне в голову после, когда уже не мог я справиться. По крайней мере говорю прямо, без обиняков, как истинному таланту.

Тебе, кажется, «Олег» [«Песнь о вещем Олеге»; была напечатана в «Северных цветах на 1825 год»] не нравится; напрасно. Товарищеская любовь старого князя к своему коню и заботливость о его судьбе есть черта трогательного простодушия, да и происшествие само по себе в своей простоте имеет много поэтического.

А. А. БЕСТУЖЕВУ.
24 марта 1825 г. Из Михайловского в Петербург.
Твое письмо очень умно, но всё-таки ты неправ, всё-таки ты смотришь на «Онегина» не с той точки, всё-таки он лучшее произведение мое. Ты сравниваешь первую главу с «Дон-Жуаном». — Никто более меня не уважает «Дон-Жуана» (первые пять песен, других не читал), но в нем ничего нет общего с «Онегиным». Ты говоришь о сатире англичанина Байрона и сравниваешь ее с моею, и требуешь от меня таковой же! Нет, моя душа, многого хочешь. Где у меня сатира? о ней и помину нет в «Евгении Онегине». У меня бы затрещала набережная, если б коснулся я сатиры. Самое слово сатирический не должно бы находиться в предисловии. Дождись других песен… Ах! если б заманить тебя в Михайловское!.. ты увидишь, что если уж и сравнивать «Онегина» с «Дон-Жуаном», то разве в одном отношении: кто милее и прелестнее (gracieuse), Татьяна или Юлия? 1-я песнь просто быстрое введение, и я им доволен (что очень редко со мною случается). Сим заключаю полемику нашу…

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
Конец марта — начало апреля 1825 г. Из Михайловского в Москву.
…отроду ни для кого ничего не переписывал, даже для Голицыной — из сего следует, что я в тебя влюблен, как кюхельбекерский Державин в Суворова.

Кланяйся Давыдову, который забыл меня. Сестра Ольга в него влюблена и поделом. Кстати или нет: он критиковал ей в «Бахчисарайском фонтане» Заремины очи. Я бы с ним согласился, если б дело шло не о востоке. Слог восточный был для меня образцом, сколько возможно нам, благоразумным, холодным европейцам. Кстати еще — знаешь, почему не люблю я Мура? — потому что он чересчур уже восточен. Он подражает ребячески и уродливо — ребячеству и уродливости Саади, Гафиза и Магомета. — Европеец, и в упоении восточной роскоши, должен сохранить вкус и взор европейца. Вот почему Байрон так и прелестен в «Гяуре», в «Абидосской невесте» и проч.

АЛЕКСАНДРУ I.
20-е числа апреля (не позднее 24) 1825 г. Из Михайловского в Петербург. (Черновое)
Я умоляю ваше величество разрешить мне поехать куда-нибудь в Европу, где я не был бы лишен всякой помощи. (Франц.)

*Под предлогом лечения Пушкин рассчитывал уехать за границу. Настоящее письмо не было передано Александру I. К царю обратилась Надежда Осиповна Пушкина, но получила отказ; Александр предложил Пушкину лечиться во Пскове.

В. А. ЖУКОВСКОМУ.
20-е числа апреля (не позднее 25) 1825 г. Из Михайловского в Петербург.
Вот тебе человеческий ответ: мой аневризм носил я 10 лет с божией помощию, могу проносить еще года три. Следственно, дело не к спеху, но Михайловское душно для меня. Если бы царь меня до излечения отпустил за границу, то это было бы благодеяние, за которое я бы вечно был ему и друзьям моим благодарен.
Смело полагаясь на решение твое, посылаю тебе черновое к самому Белому [к Александру I], кажется, подлости с моей стороны ни в поступке, ни в выражении нет. Пишу по-французски, потому что язык этот деловой и мне более по перу.

«Надпись к Гёте», «Ах, если б мой милый», «Гению» — всё это прелесть; а где она? Знаешь, что выйдет? После твоей смерти всё это напечатают с ошибками и с приобщением стихов Кюхельбекера. Подумать страшно.

К. Ф. РЫЛЕЕВУ.
Вторая половина мая 1825 г. Из Михайловского в Петербург.
Тебе скучно в Петербурге, а мне скучно в деревне. Скука есть одна из принадлежностей мыслящего существа. Как быть. Прощай, поэт, — когда-то свидимся?

А. А. БЕСТУЖЕВУ.
Конец мая — начало июня 1825 г. Из Михайловского в Петербург.
Отвечаю на первый параграф твоего «Взгляда» [статья Бестужева «Взгляд на русскую словесность…» («Полярная звезда на 1824 год»)].
Отчего у нас нет гениев и мало талантов? Во-первых, у нас Державин и Крылов, во-вторых, где же бывает много талантов.
Так! мы можем праведно гордиться: наша словесность, уступая другим в роскоши талантов, тем пред ними отличается, что не носит на себе печати рабского унижения. Наши таланты благородны, независимы. Иностранцы нам изумляются — они отдают нам полную справедливость — не понимая, как это сделалось. Причина ясна. У нас писатели взяты из высшего класса общества — аристократическая гордость сливается у них с авторским самолюбием. Мы не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает. Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою, а тот является с требованием на уважение, как шестисотлетний дворянин, — дьявольская разница!

АЛЕКСАНДРУ I.
Начало июля — сентябрь (до 22) 1825 г. Из Михайловского в Петербург. (Черновое)
Государь, меня обвиняли в том, что я рассчитываю на великодушие вашего характера; я сказал вам всю правду с такой откровенностью, которая была бы немыслима по отношению к какому-либо другому монарху.
Ныне я прибегаю к этому великодушию. Здоровье мое было сильно подорвано в мои молодые годы; аневризм сердца требует немедленной операции или продолжительного лечения. Жизнь в Пскове, городе, который мне назначен, не может принести мне никакой помощи. Я умоляю ваше величество разрешить мне пребывание в одной из наших столиц или же назначить мне какую-нибудь местность в Европе, где я (мог бы) позаботиться о своем здоровье. (франц.)
**Отослано не было.

АННЕ Н. ВУЛЬФ.
21 июля 1825 г. Из Михайловского в Ригу.
Всё Тригорское поет (…..) и у меня от этого сердце ноет, вчера мы с Алексеем [А. Н. Вульф] проговорили 4 часа подряд. Никогда еще не было у нас такого продолжительного разговора. Угадайте, что нас вдруг так сблизило. Скука? Сродство чувства? Не знаю. Каждую ночь гуляю я по саду и повторяю себе: она [А. П. Керн] была здесь — камень, о которой она споткнулась, лежит у меня на столе, подле ветки увядшего гелиотропа, я пишу много стихов — всё это, если хотите, очень похоже на любовь, но клянусь вам, что это совсем не то. Будь я влюблен, в воскресенье со мною сделались бы судороги от бешенства и ревности, между тем мне было только досадно,— и всё же мысль, что я для нее ничего не значу, что, пробудив и заняв ее воображение, я только тешил ее любопытство, что воспоминание обо мне ни на минуту не сделает ее ни более задумчивой среди ее побед, ни более грустной в дни печали, что ее прекрасные глаза остановятся на каком-нибудь рижском франте с тем же пронизывающим сердце и сладострастным выражением,— нет, эта мысль для меня невыносима; скажите ей, что я умру от этого,— нет, лучше не говорите, она только посмеется надо мной, это очаровательное создание. Но скажите ей, что если в сердце ее нет скрытой нежности ко мне, таинственного и меланхолического влечения, то я презираю ее,— слышите? — да, презираю, несмотря на всё удивление, которое должно вызвать в ней столь непривычное для нее чувство.

…я так наглупил, что сил больше нет — проклятый приезд, проклятый отъезд! [А. П. Керн] (Франц.)

*
Перед её отъездом из Тригорского в Ригу 19 июля 1825 года А. С. Пушкин подарил Анне Керн рукописный экземпляр второй главы «Евгения Онегина», в который был вложен листок со стихами «К***» («Я помню чудное мгновенье»). Керн вспоминала: «Когда я сбиралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; насилу выпросила я их опять; что у него промелькнуло тогда в голове, не знаю».

*

А. ДЕЛЬВИГУ.
23 июля 1825 г. Из Михайловского в Петербург.
Сейчас узнаю, что ты ко мне писал, но письмо твое до меня не дошло, дай бог, чтоб новый Никита [слуга Дельвига] им воспользовался! я чрезвычайно за тебя беспокоюсь; не сказал ли ты чего-нибудь лишнего или необдуманного; участие дружбы можно перетолковать в другую сторону — а я боюсь быть причиною неприятностей для лучших из друзей моих.

Ты, слышал я, женишься в августе, поздравляю, мой милый — будь счастлив, хоть это чертовски мудрено.

Л. С. ПУШКИНУ.
28 июля 1825 г. Из Михайловского в Петербург.
Я отослал тебе мои рукописи в марте — они еще не собраны, не цензированы. Ты читаешь их своим приятелям до тех пор, что они наизусть передают их московской публике. Благодарю.
Дельвига письма до меня не доходят. Издание поэм моих не двинется никогда. Между тем я отказался от предложения Заикина. Теперь прошу, если возможно, возобновить переговоры…
Словом, мне нужны деньги или удавиться. Ты знал это, ты обещал мне капитал прежде году — а я на тебя полагался.
Упрекать тебя не стану, а благодарить ей-богу не за что.

О. С. ПУШКИНОЙ.
10 — 15 августа 1825 г. Из Михайловского в Петербург.
Раздражают его величество, удлиняют мою ссылку, издеваются над моим существованием, а когда дивишься всем этим нелепостям — хвалят мои прекрасные стихи и отправляются ужинать. Естественно, что я огорчен и обескуражен,— мысль переехать в Псков представляется мне до последней степени смешной; но так как кое-кому доставит большое удовольствие мой отъезд из Михайловского, я жду, что мне предпишут это. Всё это отзывается легкомыслием, жестокостью невообразимой. Прибавлю еще: здоровье мое требует перемены климата, об этом не сказали ни слова его величеству. Его ли вина, что он ничего не знает об этом? Мне говорят, что общество возмущено; я тоже — беззаботностью и легкомыслием тех, кто вмешивается в мои дела. О господи, освободи меня от моих друзей! (…..) (Франц.)

П. А. ОСИПОВОЙ.
11 августа 1825 г. Из Михайловского в Ригу.
Я рассчитываю еще повидать моего двоюродного дедушку [Петр Абрамович Ганнибал] — старого арапа, который, как я полагаю не сегодня-завтра умрет, а между тем мне необходимо раздобыть от него записки, касающиеся моего прадеда.
Свидетельствую мое уважение всему вашему любезному семейству и остаюсь, сударыня, преданным вам.
11 августа. (франц.)

А. П. КЕРН
28 августа 1825 г. Из Михайловского в Ригу.
Если ваш супруг очень вам надоел, бросьте его, но знаете как? Вы оставляете там всё семейство, берете почтовых лошадей на Остров и приезжаете… куда? в Тригорское? вовсе нет; в Михайловское! Вот великолепный проект, который уже с четверть часа дразнит мое воображение. Вы представляете себе, как я был бы счастлив? Вы скажете: «А огласка, а скандал?» Чёрт возьми! Когда бросают мужа, это уже полный скандал, дальнейшее ничего не значит или значит очень мало. Согласитесь, что проект мой романтичен! Сходство характеров, ненависть к преградам, сильно развитый орган полета и пр. и пр.— Представляете себе удивление вашей тетушки? Последует разрыв. Вы будете видаться с вашей кузиной тайком, это хороший способ сделать дружбу менее пресной — а когда Керн умрет — вы будете свободны, как воздух… Ну, что вы на это скажете? Не говорил ли я вам, что способен дать вам совет смелый н внушительный!

Поговорим серьезно, т. е. хладнокровно: увижу ли я вас снова? Мысль, что нет, приводит меня в трепет.— Вы скажете мне: утешьтесь. Отлично, но как? влюбиться? невозможно. Прежде всего надо забыть про ваши спазмы.— Покинуть родину? удавиться? жениться? Все это очень хлопотливо и не привлекает меня.— Да, кстати, каким же образом буду я получать от вас письма? Ваша тетушка противится нашей переписке, столь целомудренной, столь невинной (да и как же иначе… на расстоянии 400 верст).

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
13 и 15 сентября 1825 г. Из Михайловского в Москву.
Благодарю от души Карамзина за Железный колпак [Железный (или Большой) колпак — юродивый XVI века], что он мне присылает; в замену отошлю ему по почте свой цветной [«фригийский», «красный колпак» (революционный)], который полно мне таскать. В самом деле, не пойти ли мне в юродивые, авось буду блаженнее! Сегодня кончил я 2-ую часть моей трагедии [«Борис Годунов»] — всех, думаю, будет четыре. Моя Марина славная баба: настоящая Катерина Орлова! знаешь ее? Не говори, однако ж, этого никому.
Благодарю тебя и за замечание Карамзина о характере Бориса. Оно мне очень пригодилось. Я смотрел на него с политической точки, не замечая поэтической его стороны: я его засажу за Евангелие, заставлю читать повесть об Ироде и тому подобное.

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
Вторая половина (не позднее 24) сентября 1825 г. Из Михайловского в Москву.
…зрелости нет у нас на севере, мы или сохнем, или гнием; первое всё-таки лучше.

В. А. ЖУКОВСКОМУ.
6 октября 1825 г. Из Тригорского в Петербург.
На днях, увидя в окошко осень, сел я в тележку и прискакал во Псков. Губернатор [В. А. Адеркас] принял меня очень мило, я поговорил с ним о своей жиле, посоветовался с очень добрым лекарем и приехал обратно в свое Михайловское. Теперь, имея обстоятельные сведения о своем аневризме, поговорю об нем толком. П. А. Осипова, будучи в Риге, со всею заботливостью дружбы говорила обо мне оператору Руланду; операция не штука, сказал он, но следствия могут быть важны: больной должен лежать несколько недель неподвижно etc. Воля твоя, мой милый, — ни во Пскове, ни в Михайловском я на то не соглашусь; всё равно умереть со скуки или с аневризма; но первая смерть вернее другой. — Я постели не вытерплю, во что бы то ни стало. 2-е псковский лекарь говорит: можно обойтись и без операции, но нужны строгие предосторожности: не ходите много пешком, не ездите верхом, не делайте сильных движений etc. etc. Ссылаюсь на всех; что мне будет делать в деревне или во Пскове, если всякое физическое движение будет мне запрещено?

Милый мой, посидим у моря, подождем погоды; я не умру; это невозможно; бог не захочет, чтоб «Годунов» со мною уничтожился. Дай срок: жадно принимаю твое пророчество; пусть трагедия искупит меня… но до трагедий ли нашему черствому веку?

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
Около 7 ноября 1825 г. Из Михайловского в Москву.
Поздравляю тебя, моя радость, с романтической трагедиею, в ней же первая персона Борис Годунов! Трагедия моя кончена; я перечел ее вслух, один, и бил в ладоши и кричал, ай-да Пушкин, ай-да сукин сын! Юродивый мой малый презабавный; на Марину у тебя — - — - — - — — ибо она полька, и собою преизрядна (вроде Катерины Орловой, сказывал это я тебе?).
Жуковский говорит, что царь меня простит за трагедию — навряд, мой милый. Хоть она и в хорошем духе писана, да никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого. Торчат! Ты уморительно критикуешь Крылова; молчи, то знаю я сама [из басни Крылова «Совет мышей»], да эта крыса мне кума. Я назвал его [в статье «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен Крылова»] представителем духа русского народа — не ручаюсь, чтоб он отчасти не вонял. — В старину наш народ назывался смерд (см. господина Карамзина) [«Историю» Н. М. Карамзина]. Дело в том, что Крылов преоригинальная туша, граф Орлов [Г. В., издал французский и итальянский переводы басен Крылова с предисловием Лемонте] дурак, а мы разини и пр. и пр….

П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
Вторая половина ноября 1825 г. Из Михайловского в Москву.
Что за чудо «Дон-Жуан»! я знаю только пять первых песен; прочитав первые две, я сказал тотчас Раевскому, что это Chef-d’oeuvre {шедевр. (франц.)} Байрона, и очень обрадовался, после увидя, что Walter Scott моего мнения. Мне нужен английский язык — и вот одна из невыгод моей ссылки: не имею способов учиться, пока пора. Грех гонителям моим! И я, как А. Шенье, могу ударить себя в голову и сказать: Il y avait quelque chose là {Здесь кое-что было (франц.)}… извини эту поэтическую похвальбу и прозаическую хандру. Мочи нет сердит: не выспался и не — - — - — — -.

Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? чёрт с ними! слава богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо [Ж.-Ж. Руссо, в его «Исповеди»] — а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с гением. Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. — Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзокне так, как вы, — иначе. — Писать свои Mémoires {Записки (франц.)} заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать — можно; быть искренним — невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью, — на том, что посторонний прочел бы равнодушно. Презирать — braver {бросать вызов, презирать (франц.)} — суд людей не трудно; презирать суд собственный невозможно.

А. А. БЕСТУЖЕВУ.
30 ноября 1825 г. Из Михайловского в Петербург.
Ты пеняешь мне за то, что я не печатаюсь — надоела мне печать — опечатками, критиками, защищениями etc… однако поэмы мои скоро выйдут. И они мне надоели; Руслан молокосос, Пленник зелен — и пред поэзией кавказской природы поэма моя — голиковская проза [«Деяния Петра Великого» И. И. Голиков, в 30-ти томах (1790 — 1797)]. Кстати: кто писал о горцах в «Пчеле» [«Отрывки о Кавказе», за подписью «А. Я.» («Северная пчела», 1825, № 138)]? вот поэзия! не Якубович ли [А. Я., декабрист. В 1817 г. участвовал в дуэли А. П. Завадовского с В. В. Шереметевым (вторым секундантом был Грибоедов). Через год на дуэли с Грибоедовым прострелил ему руку], герой моего воображенья? Когда я вру с женщинами, я их уверяю, что я с ним разбойничал на Кавказе, простреливал Грибоедова, хоронил Шереметева etc. — в нем много, в самом деле, романтизма. Жаль, что я с ним не встретился в Кабарде — поэма моя [«Кавказский пленник»] была бы лучше. Важная вещь! Я написал трагедию [«Борис Годунов»] и ею очень доволен; но страшно в свет выдать — робкий вкус наш не стерпит истинного романтизма.

П. А. ПЛЕТНЕВУ.

4 — 6 декабря 1825 г. Из Михайловского в Петербург. [Письмо написано после получения известия о смерти Александра I]
Если брать, так брать — не то, что и совести марать — ради бога, не просить у царя позволения мне жить в Опочке или в Риге; чёрт ли в них? а просить или о въезде в столицу, или о чужих краях. В столицу хочется мне для вас, друзья мои, — хочется с вами еще перед смертию поврать; но, конечно, благоразумнее бы отправиться за море. Что мне в России делать?

А. П. КЕРН.
8 декабря 1825 г. Из Тригорского в Ригу.
Никак не ожидал, чародейка, что вы вспомните обо мне, от всей души благодарю вас за это. Байрон получил в моих глазах новую прелесть — все его героини примут в моем воображении черты, забыть которые невозможно. Вас буду видеть я в образах и Гюльнары и Леилы — идеал самого Байрона не мог быть божественнее. Вас, именно вас посылает мне всякий раз судьба, дабы усладить мое уединение! Вы — ангел-утешитель, а я — неблагодарный, потому что смею еще роптать… Вы едете в Петербург, и мое изгнание тяготит меня более, чем когда-либо. Быть может, перемена, только что происшедшая, приблизит меня к вам, не смею на это надеяться. Не стоит верить надежде, она — лишь хорошенькая женщина, которая обращается с нами как со старым мужем.

Дмитрий Невелёв

ЧУЖИЕ ДЕТИ

Чужие дети с
Моим Твоим лицом,
Манерами и тончайшими
Движениями души
Знакомыми до боли в
Позвонках, желудке и
Коленях, до заусенца
У ногтя, обкусанного
Белоснежными зубами
Чей пыльный мяч в углу
Забыт
Мальчишница
Лолита в носочках
Адидас берцами
Чёрными ты давишь
Скорпионов у Каира
И обтирая ветошью
Пистолет
Таинственно
Поблёскивают пули
Сферическая медь
Медовых глаз
Подёрнута кровавой
Паутиной в уголках
Не глаз, убежищ
Куда мы водим за ладошку маму
Что умерла давно
И поверяем секреты
— блестящих стёклышек,
Искусственных цветов
Лиловых розовых и
Фиолетных
Кровавые бинты
Горчичная мокрота
Ад клозетов
Привокзальных
Прифронтовая полоса
Война, отхлынув,
Обнажила землю
Бесстыдно и изломанно лежащую
Ночного клуба унитаза
Кокаин всех этих
Штампов изблевав -
Очистив ум
И ясности достигнув
Хочешь чаю стакан
С лимоном золотым
Дребезжанье ложек
Стук колёс
За шторкой — то Калуга
То Рязань
И бабки курские
Картошка и укроп
И утреннее зябкое
Вставанье
Луч солнца
И туманчики у изб
Поросших мшистым мохом
Там где пчельник
Сочельник скоро …
Ложится снег и тает
В чернозёме
Немецких траков след
Закрыт порошей
И порше злит
Лихого ездока
На трассе
Из Урюпинска в Египет